Все были фирменные, никакого фуфла Хрущик себе не позволял.
В перерывах — сигареты. И крепкий чай. Ворованный. Зубы табачно-чайного цвета. Когда хихикал.
Моя маленькая Дашенька:

— Папа, а Хрущик такой красивый!
— А что красивое?
— Зубы.
Она воспринимала его особенно.
— Папа, а собак в метро пускают? Нет, конечно.
— А почему Хрущика пускают?
Это время, когда собака была эталоном.
— Мама, ты такая хорошая, как морская свинка или хомяк.
— Может быть, как собака?
— Нет, собака лучше.

В 75 году Хрущик объяснил мне, как заправлять трубку табаком. Не вынимая из пакета. Чтоб не рассыпать драгоценный табак. Потом "раскочегарить". И что "от хорошего табака дым, как молоко". И что от Чижикова до бульвара — одна трубка.
Хрущик предпочитал трубки прямые, английские, крупных размеров — "с большой колбой".
Сцена на Чижикова (конец 70-х).

Двери распахнуты. Всё в состоянии постоянного ремонта. В углу мешку цемента уже пять лет. В другом — несколько кирпичей и стекла стопкой.
На стенах доски с помойки.

На них наклеены кружева.
Изящно промазаны малярной краской.
Огромное окно, разбитое на квадраты.
Под ним длинный стол.
Стаканы, черные от чая.
Рядом гнутое кресло-качалка. Для гостей. В нем сидит длинная голландка и курит маленькую голландскую трубку.Рядом с трагическим лицом сидит Хрущик. Он курит огромную английскую трубку. Молчат.
Объединяет только трубка.
Точнее — голландский табак.
Если отодвинуть кресло-качалку, то в полу будет дверца.
Хрущик открыл ее.
В темноте засветился унитаз.
Прямо внизу.
К нему ведут три-четыре гнилых ступеньки. И садись.
У Хрущика был свой туалет.

По-моему, дверцу в полу Хрущик открывал ключом. Весомое количество ключей, самых невообразимых, висело на цепи.
Цепь крепко приделана к джинсам и опущена в карман.

Хрущика явно при ходьбе клонило в правую сторону.