Рядом на мольберте маленькие портретики маслом.
Тремя мазками прекрасное лицо (жена Аркаши Л.). В разных вариантах.
Но ничего не закончено
Все делано урывками.

Три мазка в три секунды.

Работать здесь было невозможно.
Атмосфера была отравлена манекеном.
Есть мастерские с очень плохой аурой.
Конечно, тип он был отвратный.
Невыносимый.

Вот говорит, заикаясь, какие-то жаргонные словечки.
Хихикает театрально. Шепчет.
Смеется на публику.

Актер, конечно, гениальный.
Но что он там себе думает?
Где он?

Где он настоящий?
При всем том чувствуешь, что в голове у него совсем другое. Какие-то варианты. Он далеко.
И где-то там строятся комбинации на всех уровнях. Как в его живописи. Почему почти что все ему прощалось?
И на групповых фото художников он всегда в центре. Никогда где-нибудь на заднем плане. Или сбоку.
Попади он в тюрьму, я думаю, было бы то же самое. Сразу нашел бы общий язык. Сыграл.
Зеки почитали бы его своим.
Да они и считали, раз приходили на Чижикова.
Случайный человек, со стороны, глядя на Хрущика, думал:

— Что за непонятное создание?
— И откуда он такой взялся?

А вот ниоткуда.
Одесса родила.

И где эта елка, на которую вешались эти игрушки?
И какая она? Его внутренняя концентрация.
Загадка. Как и все его работы.

Другой уровень восприятия действительности.
Другой опыт предыдущих жизней.

И все это чувствовалось нутром.

Хрущик один из редких художников, кто видел красивое в некрасивом. Прекрасное в безобразном.
Во всем огромном диапазоне.
Так работал.

И так жил.

В Москве, в Беляево, был прекрасный выставочный зал. Высокий, просторный. Стены стеклянные. Всегда пустой.
Под ним бункер. Обычный. Бетонный. Коридоры, комнаты, тупики. В бункере царил Хрущик.
Он был хозяином всех подземных лабиринтов.

И случись атомная атака, все посетители выставки, все любители прекрасного, могли спокойно спуститься под землю к Хрущу и пересидеть у него недельку.
В бункер приходили все.

Чаще ночью.

Днем хозяин спал.
Да и в бункере неясно — день или ночь.
Как под шляпой Хруща.
Бетонные стены. Пыточное освещение.
Работаем на ощупь.
Так, внутренним зрением представляешь, что должно получиться. Вынесешь на дневной свет — и ахнешь.
Состояние в бункере такое, будто завтра с утра должен принять яд. Тебя завернут в твои холсты и сожгут.
В душе что-то дребезжало.
Звенело.

Поднявшись из бункера на поверхность, я решил писать "Царь- колокол".
В натуральную величину. Иначе не зазвенит.
Диптих. Одна часть — колокол днем. Другая — ночью. Но из сколотой части колокола — яркий свет.
Только теперь мне понятно, что это была реакция на бункер.
Писал в выставочном зале, при дневном свете.
И там же, еще мокрые, выставил.

Время это...
Я припоминаю прошлое так, как будто его не было совсем, а я предугадываю будущее.
Так иногда кажется, когда вдруг начинаешь постигать глубину. Иногда, когда вдруг.
А воздух — после дождя.

Явственно возник мираж мастерской, Солянка, Москва.
Когда бутылка пива — драгоценность. Как и банка с окурками. Ими я набивал трубку.
— Глохни, рыба, горя хапнешь, — возник голос из будущего.
Звезды были расположены так, что Чистые Пруды казались мутным
вермутом. Они были размытыми и счастливыми.

— Праздник одуванчиков, — говорил мой покойный друг.
И чувствовалось Присутствие.

Вздохнул. Дождь.

Звезды расположены так, и все происходило так. Твоя задача — отдаться этому.
Ты ребенок и понимаешь цветные пятна и линии, которые вне времени. И перед тобой река. За ней Русский Дом. А за спиной церковь, мерцающая в зрачках.
Внутри тебя прокручивается исповедь.

Ты готовишься. Может, в последний раз.

Или первый. Это закрыто.

Взгляд скользит по воде, крестам, мелькающим фигурам.
А звезды (в их расположении) вверху.

Помню непреднамеренное убийство мышонка.

В распахнутых дверях с трагическим лицом стоит Хрущик с мышонком в руке.
Забивал какой-то щит.