С загнутыми полями. Или прямыми. Не шляпка. Не местное производство. Не "самопал". А лучших фирм.
"СТЭТСОН".
Если Хрущик снимал шляпу, он как бы терял половину себя.
Не только в росте.
Шляпа с полями ловила импульсы.
Концентрировала энергию.
На ее полях собирались биополя.
Она окуривалась трубочным дымом лучших сортов. Магических. Дашенька:
— Знаешь, какие слова я люблю? Пескарь.
Хрумкать пескаря.
Хрущик хрумкал пескаря.

Сейчас в левой руке у меня дымится трубка.
Прямая, с медным кольцом.
По меди резаны листья. Узор не кончен. С левой стороны кольца цифры 1982, с правой — буквы ХВ.
Кольцо и резьбу сделал Хрущик.
В 82 году я купил у него эту трубку. За тридцать рублей.
Вероятно, она была продана только потому, что мундштук не вынимался из-за плотного кольца.
Конечно же, Хрущик ничего не сказал.
Прочистить ее было невозможно.
Пропорции и качество трубки были классических традиций. Англия.
Я залил коньяком трубку на ночь.
Смола растворилась. Трубка ароматизировалась. И теперь обычно из нее курится табак специальный, пропитанный виски или ромом.
Как-то на Пасху я зашел на Чижикова.

Хрущ в новых домашних тапочках. На них свежие буквы. Праздничные. На правой — X, на левой — В.

— Неужели "Христос воскрес"? — ужаснулся я.
— Нет — "Хрущ Валентин", — был ответ.

Тогда же у Хруща увидел я необыкновенной красоты портрет. Исполнен как бы дымом и мельчайшими штрихами. Нерукотворный.
Но все же рука Хрущика.

Он и объяснил, что дело в фиксативе. Его не было. Пришлось фиксировать рисунок сладким чаем.
На сладкое налипли мошки, комары, мухи...

Никто не знал. Все высохло. Прошло лето. Когда Хрущик смахнул тряпкой лишнее, остались одни лапки.
Счастье увидеть работу художника (гения) не в окончании, а в процессе.
В Лондонской национальной галерее выставлен неоконченный холст Леонардо. Умбра, кость и белила выявляют форму из общего тона.
Точно свет постепенно нарастает. Но цвета еще нет. Его и не надо. Видимо, Леонардо "раскрашивал" уже потом, когда все найдено.
Для массового зрителя.

Сама работа многое при этом теряла. Так как спускалась из духовного (светового) пространства в чувственное (цветовое).
Англичане умно выставили этот шедевр. В отдельном, затемненном зале. Он постепенно высветляется для входящего.
Входя в темноту, нужен свет.

О цвете он не думает.
Хрущ не понимал букву "Щ".
Хотя она и присутствует в его фамилии. При мне он писал записку Щукину. Написал — "счюкину". Конечно же, с маленькой буквы.
Вспоминал, что пошел в первый класс по крышам, влез в окно. И со своими папиросами.
В 1955 году директор одесской художественной школы был без гла-за и с фамилией Горб. Милейший человек. Голоса его я не слышал. Общался интеллигентно, на импульсах.

Хрущик тогда был другой.
Чистый, упитанный.
Грудь колесом, ученическая форма застегнута на две пуговицы. Только форма, другой одежды не помню.
Иссиня-черная щетка волос.
Смуглое круглое лицо.
Умные узкие глаза.
Лучшего рисовальщика не было.
Натюрморт с уткой, безупречной красоты.
Точными короткими штрихами.
Нежнейшими полутонами.
Он ничему не учился.
С этим рожден. Просто появлялся. Постепенно.
В глубине его работ я всегда вижу чистоту, ясность и выверенность древнего японского искусства.
Несмотря на любую внешнюю неряшливость.
Этому научить невозможно.
Чувство композиции, которое потеряно.
Чувство формы нездешнее.
Кем он был в предыдущей жизни?
Два-три взмаха стамеской.
Где-то потерто цветным мелком.
Что-то пропитано акварелькой. Процарапано шариковой ручкой.
Из помоечного обломка какой-то старой мебели — живая рыбка.
Просто обманка.
Такую не раз хватали, чтоб закусить.
Как-то в Москве мы зашли в храм Иоанна Воина поставить свечку.
Хрущик замер перед Распятием.
Приложил шляпу к груди.
Почти не дышит.