Птиц, отрабатывающих траекторию своего полета. А не в ежедневной борьбе за рыбью голову.
Свобода дорого стоит. И платить нужно собой.
Хрущик обожал женщин.
Всех. Начиная с бабушки.
Она для него как Арина Родионовна и Анна Керн.
В одном лице.

А сам Хрущик для Одессы как Пушкин в иной ипостаси. Изобразительной. Пластической.
Постоянно при первом взгляде на его работу хочется воскликнуть:

— Ай да Хрущик, ай да сукин сын!

Камер-юнкер Хрущик на балу у графа Воронцова.
Нет. Хрущик свободнее. Отвязнее.
Ему, признанному баловню Одессы, надо
Как Бенвенуто Челлини. Флоренция. Любимому неразумному сыну. Например — памятник-шляпа.
Из суперсплава, как космический корабль.
Как летающая тарелка.
Главное — передать чувство, что вот-вот она внезапно оторвется и улетит.
Передать оторванность.
А вообще, Хрущик нездешний.
Помню его любимый анекдот.

Двое бандитов, достав ножи, стоят на дороге и спорят, луна в небе или месяц. Решили спросить у прохожего. Тот, смекнув ситуацию:
— Ребята, я не местный.

Это его позиция. Просто никто.
Просто выбежал пописать.

По паспорту Хрущик был прописан в доме, который 15 лет как снесли. Хрущик пытался делать и мои портреты. Но не мог справиться с натурой. Не понимал. Редькой вверх или редькой вниз. Получалось слащаво. Приукрашено и омоложено.
Преподносил в виде комплимента.
Раз Хрущик долго бился над моим неуловимым обликом.
Веер всевозможных поворотов.
Листы разбросал по полу.
Стали обсуждать.

Из соседней комнаты выбегает трехлетний Илюшка.
Начинает по рисункам бегать.
Туда-обратно. Как челнок.
Уголь на листах не зафиксирован.

И рисунки покрываются крошечными пальчиками и пятками.
Всё. Теперь можно фиксировать.

"Хрущик, — ты гений", — думаю я.

Как Хрущ писал женщин!
Обнаженное тело. Как он его чувствовал!
Чем больше вывернет, тем сексуальнее получится.
Он его знал. Изучал. Понимал.

Не думаю, что он рисовал с манекена, лежащего у него в мастерской на Пушкинской в позе Венеры Джорджоне.
Вот мы в две руки пишем "Кающаяся Магдалина".
Хрущик вывернул грудь Магдалины так, что я ничего не мог дополнить. Но я написал Христа, и он не тронул.
Забавная картинка получилась.

Грудь Магдалины размером со все Распятие.
— Да, Мемлинг, Мемлонг, — как-то особенно задумчиво произносил Хрущ.
И глаза его приобретали такое выражение, как будто он смотрел вглубь себя.
И мне вдруг стало ясно, что во многих работах Хрущика присутствовал Мемлинг. Его утонченность и "изощренность".
В 88-м году Ириш уговорила меня делать выставку.
Натворил много. Разного.